«Другие вольеры». Второй тираж и треволнения

М. У. В прошлый раз поводом для разговора у нас стали «Другие вольеры», тогда только-только вышедшие. С тех пор вопросов накопилось, появились «Дорога тянется по кругу» и «Бескожие», но, может, начнём опять с «Вольеров»?

А. П. Забавная получилась подводка, вроде «Мальчик и… тоже мальчик».

М. У. Действительно, ха-ха. Но всё же: когда вышел второй тираж «Вольеров», чего оказалось больше: радости, гордости или чего-то ещё?

А. П. Ну, если скажу, что уж совсем гордости не испытываю, то, конечно, это будет жеманство и кокетство. По поводу радости… Как я однажды написала, анонсируя у себя в уголке выход переиздания, — в целом мне была бы радостнее другая ситуация. Вот например. Пишу я такая КомпасГиду: ребят, тираж-то всё, разошёлся, что делать будем? А они мне и отвечают: «Пожарская, ты в своём уме? По всей округе ни одного бездомного животного. Мы сейчас сидим на подлокотнике дивана всей редколлегией, потому что остальной диван отжали наши хвостатые. Наступила полная котократия и собакархия. А ты предлагаешь переиздавать книжку, где поднимаются проблемы из позапрошлого века. Тебе нечем заняться, что ли?» Вот это мне было бы радостно. И здесь тоже не лукавство: текстов-то для издания у меня достаточно, или новых понапишу, если будет что сказать миру текстовым способом. А если не будет — найду другие полезные занятия.
Но поскольку с проблемой, поднимаемой в «Других вольерах», мы пока не разобрались, то сугубо в этом плане, конечно, я рада, что книга перевыпущена и разговор продолжается. Есть некоторое облегчение, поскольку я беспокоилась, что временами этически ошибаюсь. Возможно, это и так, и кто-то из матёрых волонтёров со мной не везде согласен. Это тоже нормально: опыт и установки у всех свои. Где-то я укоренилась в своих убеждениях, сумев их рационально объяснить. И обозначила это в новой версии в виде сносок и предисловий.
И, наконец, уже без всяких оговорок, есть огромная благодарность КомпасГиду за то, что переиздали. Да и за то, что напечатали в первый раз, не побоявшись «неформатности» текста. Про диван я шучу: как говорил преподаватель БЖД в моём первом вузе, отставной полковник, — «это я прибегнул к гротеску, знаете такое?». Люди, которые издают книги, должны иметь только лучшие условия труда, предельный комфорт и свободу.

Обормот из прошлого: сохранить или нет?

М. У. А что победило при подготовке переиздания: сделать текст органичным для себя нынешней или сохранить таким, каким он получился тогда?

А. П. Здесь есть несколько разных планов. В идейном плане — что ж, добавила несколько сносок там, где частично переменила точку зрения. Хотя по большей части пишу что-то в духе: «Я думала, что ошиблась, а потом подумала ещё и поняла, что нет». В плане образа целого — я нарочно не стала перечитывать текст, как говорят редакторы, «насквозь». В первую очередь, если совсем откровенно, — потому, что он у меня уже, извините, из ушей вылезал ещё на первом издании, плюс я работала над парой других текстов и училась, то есть было совсем некстати. Но, с другой стороны, я со своим перфекционизмом в лепёшку бы укаталась, но перечла бы, если бы знала, что это необходимо. Даже не так: если бы знала, что это не навредит. Книга отражает меня более чем десятилетней давности (я имею в виду не время написания, а время, которое запечатлено; если исходить из написания, то получается «почти десятилетней давности»), и пусть это так и останется. Да, помимо чисто «производственных» моментов о кото- и собакоспасении там есть много такого, о чём я сейчас думаю: боже, кто эта левая до чёртиков барышня со взбалмошными закидонами?.. — Тут остаётся развести руками, что будет значить одновременно ершистое «Какая есть» и доверчивое «Вся ваша, открыта, читайте».
Хотя вообще-то многое сохранилось во мне до сих пор. Да и не сказать, чтобы тогда меня так уж колбасило: я не стремилась примыкать к определённой идейной группе, предпочитая анализировать явления по отдельности и делать выводы точечно. А они потом уже оказывались ближе той или иной общей картине мира. Но всё равно возраст в книге ощущается, потому что в юности тебя ведёт не опыт и анализ, а музыка в голове. И если для поэта музыка заполоняет творческие алгоритмы под завязку и это органично, то у прозаика она не должна вытеснять рациональное. Сейчас, конечно, у меня тексты вдумчивее. Но этот не менее важен.

М. У. Музыка и рациональное — это ты про интуитивность и суровое планирование? Про идею, что люди делятся на тех, кто пишет профессионально (и он молодец, потому что всякий профессионал молодец), и тех, кто творит вдохновенно, как Бог на душу положит (и он, конечно, тоже молодец, потому что кто ж откажется от такого вдохновителя)?

А. П. Вообще мне не нравятся обе крайности. Первая — когда слишком уж рационализируют и пытаются всё подогнать под математику, не имея развитой интуиции и из технарского снобизма не желая её развивать. Вторая — когда, наоборот, восклицают: «Да как можно объяснить прекрасное?!» За последним обычно кроется либо лень — при разборе чужого, либо опасение потерять неуловимое — если речь о твоём собственном творчестве. Я, кстати, тоже этим грешу. А ведь есть способы аккуратно эти две крайности сшить. В педагогической практике (по сути, в любой области) есть такая техника — ни много ни мало переработанная конфуцианская мысль: «Тот, кто знает, но не знает, что он знает…», и так далее. Верхние две ступени — это «знает и не знает, что знает» и «знает и знает, что знает». Вне обучения — когда «просто работаешь и всё» — высшим пилотажем будет «неосознанное умение». Здесь не совсем автоматизм, потому что автоматизм — инерция, а тут ты мыслишь, но как бы мимо теории: она уже в тебя впиталась, и ты можешь тратить силы на новом, тонком, уровне. Но, допустим, нужно обучить человека своему делу. Тогда ты откатываешься на умение осознанное. Вся дисциплина «Методика обучения русскому языку как иностранному» строится на таком откате, это самый наглядный пример, потому что в нём берут твой родной язык и отшвыривают тебя от него подальше: вот, мол, гляди, а так он смотрится под стеклом… Но творчество более чувствительно к такому подходу: подобное сознательное отчуждение многих пугает, потому что есть риск не вернуться в тонкие категории. Что до меня, то я только недавно перестала совсем уж чураться этого. Я до сих пор считаю, что писатель, если он действительно писатель, а не функционер, не задаётся вопросом: «Так, про что бы мне написать? О, отлично, напишу-ка про насилие! Это как раз в моде, и премий схлопочу». Это не только неэтично до гнусности, но и попросту непрофессионально. Но чураться я перестала в том смысле, что в какой-то момент начала много рефлексировать о своём творчестве, о творчестве вообще, и поняла, что сейчас это мне не вредит, а, наоборот, помогает. Для этого, конечно, нужно окрепнуть.

Тлетворное влияние драматургов

М. У. А если говорить о языке и структуре? Не чесались ручки всё перестроить, переписать? Раз ты меняешься, то и твои представления о прекрасном тоже.

А. П. Здесь весьма кстати рассказать ещё об одном плане «Вольеров» — «скорлупочном».
В 2017 году меня, судя по всему, укусили драматурги. Да и парадигма тогда такая была, это не только мой заскок. Суть в том, что мне казалось, будто бы ядро смысла (товарищи пьесопроизводители говорят «энергия») должно сосредотачиваться именно в реплике, а если глаголы говорения слишком разнообразны, то это как воткнуть какой-нибудь рубин, или алмаз, или яшму в слишком вычурную оправу, которая отвлекает внимание и эстетически будет лишней. Именно поэтому в первом издании «Вольеров» так часто фигурируют словоформы «говорю», «говорит» и так далее. Это именно осознанное моё решение, а не скудость словарного запаса, не лень и не слабоумие (по крайней мере, конкретно тут оно не проявляется). Позже я, разумеется, с этой парадигмой развязалась. Морок спал. В конце концов, есть драматургия, а есть проза, и у каждого рода свои возможности, которыми не стоит пренебрегать. Да даже в драме ремарки часто работают на художественность, как у того же Островского, — и описание персонажей и всё остальное: это можно прочесть, а можно прочувствовать в спектакле, если исполнитель прожил и передал.
В общем, в работе над новым изданием, хоть и не читала книгу насквозь, какие-то вещи прорабатывала прицельно. Дело житейское: вбила в поиск в «ворде» основу слова «говорить», пару раз ударила себя ладонью по лбу и разбавила текст синонимами. Много где, впрочем, оставив этот глагол, — то есть в итоге его всё равно больше, чем есть сейчас в более новых моих рукописях. Таким образом я отдала дань тогдашней себе, тем своим установкам — что было, то было ведь, не отделаешься! — просто без перегибов.

М. У. Помнится, был такой забавный момент, когда «Вольеры» принимали за публицистику (и, соответственно, вычёркивали из шорт-листов, как не относящийся к художественным текст).

А. П. Я приняла это как комплимент своей способности органично вписывать отсебятину. Там ведь многое перетасовано, о чём и предупреждаю в предисловии, многое вообще нафантазировано, и есть почти постмодернистские отсылки к памятникам мировой литературы и кино. Да, я была той ещё выпендрёжницей, а стала ещё хуже.

Про интуицию, дидактику и Зощенко

М. У. Художка под видом документалки, связь с мировой культурой — любопытный вопрос, потому что во «взрослой» литературе приветствовались бы подобные эксперименты. Но детская литература воспринимается скорее как что-то жанровое и прикладное, с определённым набором ожиданий, выход за границы которых расценивается как случайность или неумение автора писать. Пожалуй, в стихах можно найти неожиданное, но обычно это стихи, которые просто презентованы в качестве стихов для детей (Герман Лукомников, например), но таковыми изначально не являются. Хотя, может, это только мне хочется, чтобы детская литература была «как взрослая, только детская». Чтобы не только в русле доброй традиции, но и поиск.

А. П. Нет, это не одной тебе хочется; как говорит одна яркая медиаличность, это норма. Про дидактическое могу предположить, что так было всегда. Просто менялись способы «поучений», а суть осталась. Сразу вспоминается, как в «Обрыве» обыгрывается это засилье плохой, но поучительной литературы. Бабушка, тревожась за Веру, по вечерам сажает её рядом с собой — вместе с её сестрой и женихом сестры, и они вслух читают по кругу шедевр сентиментальной мысли, где парень с девушкой ослушались родителей и поняли, что так делать нехорошо. Вера, читавшая философов-просветителей того времени, сетует: бабушка, если вы за что-то хотите наказать меня, то лучше посадите на хлеб и воду. Но книга попадает в цель — только другую. Марфенька, простая и весёлая младшая сестра, у которой как раз всё благополучно и определено, — тут же преисполняется переживаний и чуть не порывает с женихом, впечатлённая этой книжкой. Там вообще очень смешной момент, и я могла бы до утра цитировать Гончарова, поэтому лучше вернёмся к нашим проблемам.

М. У. Да, но это действительно нормально, когда взрослый человек со своей взрослой же позиции пытается научить чему-то ребёнка, верно? И отдельное мастерство — сделать такой текст эмоционально содержательным и по-настоящему художественным.

А. П. А вот тут уже другой вопрос: какие способы «наущения» считать органичными? Сейчас в определённых кругах считается дурным тоном прямая дидактика, вроде зощенковской: «Итак, дети, я вырос и никогда-никогда не позволял себе ничего дурного». Правда, у Зощенко, мне кажется, как раз в этом и таилась самоирония. Некоторое отдаление автора от рассказчика, произносящего такие наивно-прекраснодушные речи. С другой стороны, Зощенко очевидно был привержен тем ценностям, которые транслировал таким образом. Сейчас бы это назвали постиронией. Но здесь я хотела сказать о другом.
Когда-то я прочла на всемирных просторах о том, как на современном уроке русского развенчивали Фазиля Искандера. Он, дескать, манипулятор. И приводили в пример рассказ «Тринадцатый подвиг Геракла» — мол, автор выступает за то, чтобы унижать детей. Всё бы ничего — может быть и такая точка зрения, — но мне в том отчёте запомнился один момент. Какая-то девочка подняла руку и неуверенно предположила: может, всё-таки дело в другом? Может, учитель просто пытался отучить детей от чего-то, что, как он считал, в будущем им навредит?.. Как нетрудно догадаться, девочку мягонько «замолчали». Нежно дали понять, что она неправа, что её точка зрения не имеет право на существование и что она, если останется при ней, будет предательницей, неполноценной и врагом всем нам, людям с правильным мнением. А самое изумительное — что девочку осадили точь-в-точь тем же способом, каким пользовался учитель в рассказе. С насмешечкой.
В общем, тут комментарии излишни. У меня, допустим, к Искандеру тоже есть некоторые вопросы, но мне бы в голову не пришло навязывать их кому-то, особенно если уж я решу действовать под флагом «Манипуляции долой». Анатолия Алексина, к слову, тоже многие называют манипулятором. И, при всей моей к нему любви, я даже где-то согласна. А вот тут возникает маленький фокус. Уже сам тот факт, что Алексина открыто называют манипулятором, говорит о том, что он честнее, чем те товарищи, которые прикидываются друзьями детей, насаждая свои драгоценные мысли исподтишка. Это как в анекдоте: если вы считаете, что кругом нет манипуляторов, значит, вас окружают очень хорошие манипуляторы.
Ладно, слишком много этого слова в беседе.

М. У. А если как читатель? Восхищаешься идеальным, созданным как образец героем и следуешь за ним? Или влюбляешься в обычного героя и тогда хочешь ему подражать?

А. П. Не знаю. Наверно, у всех по-разному. Что до меня, то я человек простой: говорю, что мне нравится дождь, — готова пойти на прогулку с зонтиком, а не сидеть и вздыхать у окна. Говорю, что предпочитаю поезда самолётам, — когда позвали на семинар в Сочи, то провела в пути трое суток в оба конца и осталась жутко довольна, и до Владивостока доехала тем же способом. И в детстве с книгами выходило так же, да и сейчас. Если кем восхищаюсь в книжке или кино, то как раз и стараюсь перенимать, вдохновляться. Конечно, не всегда это удаётся «технически», — все мы разные. Но можно подходить к вопросу аллегорически, ловить суть и воплощать её в чём-то другом. И, конечно, любоваться теми, кто в жизни способен буквально исполнять то, чего ты не можешь. Если твоё самолюбие не раздуто, то не имеет значения, сам ты перенимаешь модель поведения или замечаешь её за другим. Важно, что ты напрямую связываешь книжный мир с жизнью.

М. У. Это интересно, потому что, получается, декларировать нормы через детлит — правильно и хорошо, но слишком много возлагать на воспитательную функцию литературы смысла нет. То есть нет смысла и в требовании непременно эту явную воспитательность каждым текстом демонстрировать, всё же не в этом его главная ценность? Тем более, каждый читатель сам
определяет, чему он в конкретном случае учится.


А. П. Здесь разговор нужно начать с того, что́ вообще происходит, когда пишет автор. Он общается с миром. Делится разным накопленным. И, стало быть, уровень «дидактичности» зависит от того, насколько он вообще склонен именно аргументировать и насаживать свою точку зрения, «подробно объяснять, почему он прав», — и, что очень важно, насколько он склонен к этому именно в литературном плане. Бывают люди, которых не корми, дай только понасаждать точку зрения, а в книгах у них единороги и прочие лёгкие сущности. И наоборот.
У меня по-разному. Обычно так: вот есть какие-то жизненные установки, и я хочу рассказать о них миру в письменном виде. Рассказываю. Иногда убедительно. Но всё равно дальше уже на откуп читателю. Он может просто принять к сведению — «Вот ведь и так кто-то думает!», а может сильно проникнуться.

М. У. И с «Вольерами» так же? Просто твои наблюдения?

А. П. А я ждала, что ты спросишь. «Вольеры» вообще стоят особняком, и тут с ними тоже получилось иначе — из-за специфики темы и моего к ней отношения. Тут посыл был как раз «по-зощенковски», — о чём мы говорили чуть раньше. В разных комментариях и беседах я попеременно обзывала эту повесть в записках то «агиткой под видом истории одной дружбы», то, наоборот, «историей одной дружбы под видом агитки». Что я имела в виду и чем на самом деле её считаю — если честно, уже чёрт разберёт. Хотя, пожалуй, это делает мне некоторую честь с точки зрения того самого «неосознанного умения». (Главное — вовремя выкрутиться.)
В любом случае, как говорится, спасибо за внимание. Хотя, конечно, всегда стараешься хотя бы не навредить. Можно сколько угодно смеяться над условными книжками про Кунигунду (это героиня книги, которую гончаровская Татьяна Марковна постановила читать ребятам), но разговор здесь волей-неволей выходит за рамки эстетики. Если, например, какая-то книга «отговорила» человека наложить на себя руки, то уже неважно: «хорошо» или «плохо» она написана, проникся ли человек эстетикой или на него повлияли более дешёвые «рычаги», — тут по Гоголю: значит, книжка уже существует не зря.

Про новый роман «Бескожие» (добрались наконец-то!)

М. У. Давай поговорим о тенденциях в детлите, следованию им, диалоге и конфронтации? «Бескожие», твоя новая книга, хорошо подходит для этого.
Возьмём аннотацию: ты вроде как приближаешься к так называемой литературе травмы. Но с чем именно ты подходишь? С желанием присоединиться?

А. П. Я как раз за этим и написала предисловие к книге. Это всё в ту же копилку о том, что автор не «думает» и не «решает», как не «решает» и в принципе «становиться писателем» (вообще нет такого глагольно-именного сказуемого, это оксюморон). Он просто пишет и всё. Даже не хочется говорить «садится и пишет», потому что пусть хоть на люстре, как на турнике, висит, если ему так привольнее.
Изначально у меня написалась новелла в 2017 году, — кстати, именно благодаря ей я и вошла в литсообщество и, как сказано в классике советского кино, меня всё никак не задвинут обратно. В этой новелле под ироничным заглавием «Больничная сага» Даша попадает в больницу, там сначала «выпевает» (от слова «петь») из себя всё плохое, потом обнаруживает в себе место ещё для чего-нибудь, уже больше направленного на пользу для внешнего мира. Мне было важно показать этапы выхода из болота, когда первый, казалось бы, бесполезен, однако без него не будет и второго, и последующих этапов, либо они будут ложными. Меня несколько утомляют разговоры о том, что нужно беречься, «выбирать себя» и так далее, — надо-то надо, но за этим часто ничего больше не стоит. А я как тот десятилетний пацан за просмотром боевика, который всё время спрашивает: а дальше? Дальше-то что? Вот, сберегли мы себя. Чтобы что сделать? — и всё сначала.
Так вот на семинаре детских писателей, где обсуждали эту новеллу под руководством Валерия Михайловича Воскобойникова, ушедшего, к сожалению, от нас в позапрошлом году, и Марины Яковлевны Бородицкой, которая с интересом обсуждает и прозу, — на этом семинаре мне сказали: а героиня что, настолько чувствительна? Я тогда удивилась, потому что не задавалась этим вопросом. Да, у Даши случилась оказия по личному делу, и она так расстроилась, что иммунитет у неё сделал ручкой. Причём оказия крайне малозначительная по меркам не только взрослого, но даже и более «прочнокожего» сверстника. Здесь отмечу, что дружественная коллега Софья Ремез, прочитав рукопись, заметила, что можно назвать текст романом-метафорой: ведь школьники априори чувствительные, поэтому можно узреть отсылку к миру взрослых, где Даша действительно бы отличалась. Не знаю. Мне нравится эта мысль прежде всего в том плане, что роман, как я смею надеяться, будет интересен и взрослым: там много глубоких описаний чувств, рассуждения и так далее. Но всё-таки я даже не то что считаю — я просто знаю, что у школьников хоть и планка чувствительности стоит чуть выше, чем у взрослых, в целом, — некоторая внутренняя дифференциация всё же имеется. И Даша оказывается сверхчувствительной «даже с учётом возраста».
Но всё это уже поздние размышления, а книгу я написала как Бог на душу положил. Когда я только-только задумала расширить новеллу, то уже немного успела узнать современный детлитовский дискурс. И размышляла не без ехидства: ну что, может, расписать эту штуку под видом «важной книги про и для сверхчувствительных людей», «поднять тему» и какие там ещё есть противные мне конструкты?.. «КомпасГид»-то согласился с моим предисловием, поскольку у них главенствует текст и его эстетика. Но до того, как текст дописался и попал к ним, такие мысли неизбежно лезли в голову. И всё-таки если я делаю что-то назло кондуктору, то, как правило, всё равно гну свою линию. Так параллельно Дашиной истории была показана житуха Лёни, а после этого они встретились, и получился роман о любви. Ирония в том, что в изначальной новелле о любви не было ничего, не считая Дашиного казуса в экспозиции. Но именно таким образом моя мысль и получила завершение. После «песнетерапии» и работы общественно значимой, но не требующей квалификации героиня начинает искать именно своё призвание. И, наконец, на фоне трёх этапов вызревает и главный, дающий мотив всей книге. Книга-то про любовь.

М. У. Канонически тут бы было скорее противостояние сверхчувствительных персонажей и мира, а не любовь.

А. П. Здесь ключевое слово — «канонически». По канону ещё следовало бы пригнать побольше нехороших людей, гуляющих кирзовыми сапогами по ромашковым душам героев. А вот нет. Мне было принципиально, чтобы окружающий мир был достаточно доброжелателен. Трудности есть, но это не посыл «Все кругом негодяи, один я Д’Артаньян». На такой мой подход были две причины: одна жизненная, другая художественная. Жизненная состоит в том, что мир не бел и не чёрен. И из этого плавно вытекает вторая причина — художественная. Канон романтизма «Герой борется с миром» как раз и предполагает чуть подкрутить мир так, чтобы он стал попротивнее. Моя же художественная цель была иная. В приоритете стояли самокопания, споры и то, что Чернышевский назвал диалектикой души. Сейчас, внимание, будет нашествие терминологии; сама этого не люблю, потому и предупрежу слабонервных. Просто здесь оно в тему. Итак, несмотря на то, что романная форма допускает и даже часто одобряет некоторую структурную рыхлость, — конкретно в этом плане мне не хотелось этим пользоваться. Во-первых, из-за человеческого фактора: см. жизненную причину выше. Во-вторых, я решила не дробить акценты и не заставлять читателя футболить внимание с одного явления на другое. И получилось, что на первом месте отчётливо выступает рефлексия героев, а за ней — относительно чистый фон.

Про цензуру, и спрячьте тапки, господа

М. У. Про «назло кондуктору» и «гну свою линию»: насколько знаю, в процессе подготовки «Бескожих» к печати были некоторые доработки с учётом законодательных новшеств. Как ты относишься к цензуре в целом?

А. П. Сейчас меня прогрессивная общественность точно закидает слипонами, если до сих пор мужественно перебарывала это желание. Допустим, есть два явления на двух чашах весов. На одной чаше — собственно цензура. Пусть жёсткая, — главное, это пока что именно цензура, а не самодурство. (Вот это специально подчеркну четырьмя чертами: я не сторонник насилия в каком бы то ни было виде и осуждаю «преследования» авторов за их творчество; в мире ещё не всех настоящих подонков поймали. Я говорю лишь об ограничениях в рамках конкретной работы автора.) А на второй чаше — отпечатки зубов капитализма, надраенных зубной пастой из рекламы девяностых годов. Эти отпечатки — то, что вроде бы сродни цензуре, но на поверку в корне от неё отличается.
Так вот цензура, на мой взгляд, всё-таки меньшее зло. Цензор — если он верно понимает свою задачу, а не пытается мстить миру за какие-то свои обиды, — будет стараться как лучше. Что из этого выйдет — другой вопрос. Если он к тому же ещё и умный (я не считаю, что это оксюморон!) — выйдет вполне хорошо. А вот с рыночной политикой уже выкрутиться не выходит. Любая белиберда с тик-тока наберёт больше лайков, чем умная и (даже!) интересная книга. Причины лежат в разных плоскостях: от алгоритмов соцсетей до нормального человеческого чувства самосохранения, когда без особой нужды не хочется напрягаться. Но культура должна тянуть за собой, а не потакать этому самому чувству: самосохранение — это важно, но этот конкретный повод для него — ложный. И здесь-то таится проблема. Рынок не хочет как лучше. Рынок хочет как пожирней. Поэтому те издатели, которые сегодня мечутся-рвутся в стремлении издавать действительно хорошие книги, — это энтузиасты и просто герои. Но я не хочу тут нытьё разводить, его и так много. Скажу только в полушутку: кто не хочет читать — да и ради Бога, нам больше достанется.
И здесь с разбегу опровергну универсальный вывод о том, что, мол, раз ты так рассуждаешь, значит, тебе не прилетало. Если б не прилетало, то мне как писателю грош была бы цена. Но я стремлюсь к объективности. Тот факт, что пару раз пришлось вырезать какие-то бяки из собственных сочинений, никак с моей установкой не коррелирует.

М. У. А если не «бяки»?

А. П. Если не бяки, то я расстраиваюсь минут пять, а затем сажусь думать. В этом есть вызов: слабо́ не просто без чего-то там обойтись, но и сделать текст без этого лучше? Иногда получается. Если не получается — это очередное упражнение «Автор, не трясись над деталью, ты не Кощей». Ведь отдельные слова и явления ни на общий посыл, ни даже на фактуру не повлияют.
Я специально избрала такую формулировку, чтобы меня не подловили: мол, как же единство формы и содержания? В этом-то смысле, может, как-то влияет. Но я говорю не о содержании, а о ещё более абстрактной категории — образе целого. Правда, отпетые философы и тут поспорят, но тогда повторю: если даже влияет, то стараемся делать так, чтобы влияло положительно.

М. У. У тебя был такой опыт, когда из-за цензуры к лучшему развернулось? Примеры в студию!

А. П. Несу-несу. По пути подчеркну, что речь, во-первых, о косвенном воздействии, а во-вторых, о каких-то не слишком объемлющих вещах. Про объемлющие разговор отдельный и не на час. Я расскажу про пару случаев, когда внешние обстоятельства подвигли меня сделать текст лучше.
В «Вольерах», которые (как почти всё у меня) писались для «аудитории любого возраста», изначально в приюте матерятся. И курят!.. В первую очередь, конечно, — потому что там без такого не обходится. У Веры Пановой в «Спутниках» несобственно-прямой речью Данилова хорошо сказано: человек не машина. Это применимо ко многим ситуациям, не только к той великой задаче, которая описана в её книге. Далее: помимо аутентичности, всегда накладываются прочие факторы. Например, ругань «бодрит», хотя сейчас я частично и утратила к ней интерес, — но не могу не отметить её энергии, нерва. А разные виды сигарет говорили многое об их, скажем так, адептах. Это сугубо книжный момент, да и то, А. П. Чудаков бы поспорил, приведя в пример независимый «вещный мир» Чехова. Конечно, в жизни длинноволосый качок с лицом волкодава может курить тонкие яблочные под названием «Воздушный каприз» (это не реклама, название я только что придумала), просто потому что ему это нравится. А с другой стороны — даже из этого можно слепить штрих к портрету, неожиданный и оттого интересный.
Однако когда, готовя книгу к печати, я убрала эти моменты, то поняла, что стало лучше. Потому что они не для этого текста. Не потому, что он «детский», — я по-прежнему не провожу между взрослой и детской книгой разделительную черту. Просто он милый, что ли, душевный. Получился даже не минус-приём, а именно избавление от лишнего.
В «Дороге, которая тянется по кругу» вышло ещё хлеще. Там есть герой Федя — муж одной из главных героинь, Аси. Не хочется обзывать его второстепенным, он тоже важен. Есть такая профессия — муж главгероини. Так вот изначально Федя в кризисный для него момент напивается в стельку. И это обстоятельство, как, уж простите, с выпивкой часто бывает, двигало сюжет. И просто вырезать это не получалось. Тогда я решила, что пусть Федя уйдёт с головой в работу и на третьи сутки уконтрапупится так, что физические последствия для него будут примерно те же. Надо сказать, что Федя вообще трудоголик. То есть в первой редакции он как бы изменяет себе, делает финт ушами, которого никто от него не ждал. Так бывает, и в тексте вполне жизненно вышло. Но в итоговом варианте получается наоборот: натура Феди в трудной ситуации раскрывается до конца. И при прочих равных — оба варианта органичны для персонажа — второй всё-таки менее топорен чисто в литературном плане. Так что здесь цензура опять-таки поспособствовала доработке.
А вот в «Бескожих», которые скоро выйдут в том же «КомпасГиде», случая было два. Один случай наконец-то меня слегка раздосадовал (но статистику видите?). Первая часть романа называется «Анестезия», а вторая должна была называться «Отходняк». Но это слово решили заменить от греха подальше. Мол, кто-нибудь может допытаться, что это из семантического поля приверженцев пагубной страсти. То, что подразумевается отходняк от анестезии, да и то метафорически, — не имеет значения. Кто хочет обидеться, обидится «обо что угодно». Спросив себя: «Будем, Аля, расстраиваться? будем? не будем?» — я подёргала носом, предложила выпускающему редактору, писателю Ольге Громовой, заменить заголовок на «Возвращение» и решила, что единственная логичная реакция с моей стороны будет как в анекдоте про панков: «А нам и на плакат пофиг». Даже если из этого романа подчистую убрать все схожие словечки, всё равно он будет пропитан бунтарством и заряжен огнём. Этого нельзя достичь, если просто натыкать жаргону в мягкий податливый текст: получится подушечка для иголок. Так что, хоть лично я бы оставила всё как есть, страшного ничего не вижу.
А во втором случае как раз всё осталось. Когда я писала «Бескожих», то от души «отрывалась». В результате сама не заметила, как режиссёр зажёг сигарету. Для маркировки 16+ нужно, чтобы это действие кто-нибудь осудил. Я пожала плечами. В итоге Даша, главгероиня, слегка поломала четвёртую стену: у нас, мол, проблемы будут с возрастной маркировкой, так что мне придётся тебя осудить. Получился готовый диалог с метатекстуальным юмором: я как бы одновременно и подчинилась требованию закона, и обыграла это. Но всё равно смиренно предупредила, что, если это придётся убрать, не беда: дескать, диалог написался прежде всего для внутрицехового использования, и те, для кого это наболевшая тема, над ним уже посмеялись. Но диалог остался. Честно говоря, я и так уже с возрастом отошла от всех этих «передач характера через сигарету» и осознала, насколько бытие определяет сознание, — то есть лучше и правда отказаться от некоторых парадигм. Но всё же в этой ситуации я похихикала в восторге от того, что читатель тоже порадуется.

Казалось бы, при чём тут Стив Бушеми

М. У. Получается, ты расцениваешь цензуру скорее как возможность расти, чем ограничение. А как относишься к мнению, что писать нужно исключительно современным языком, без «устаревших» оборотов? У тебя, смотрю, мирно уживаются условные «вам шашечки или ехать», сленговые словечки и «высокий штиль». Думаю, именно это и создаёт ощущение живого языка, который не сейчас появился и застывать в камне не намерен.

А. П. Мне вообще кажется, что проблема «сленга в юношеской литературе» высосана из пальца. Когда-то была у меня «Большая книга афоризмов», там мысли Ежи Леца и коллектива Козьмы Пруткова соседствовали с откровенно проходными высказываниями. Но для того этапа становления личности (лет одиннадцать мне тогда было) в целом она пригодилась. И в рубрике «Одежда» несколько авторов заявили, что женщины наряжаются не ради мужчин, а ради друг друга. Отбросим сейчас полемики о гендерах, стереотипах (которые тоже не на ровном месте случаются), а также вопрос о том, какова доля «для собственного настроения». Изначально, конечно, хочется если не прицельно «нравиться», то просто производить приятное впечатление: в жизни нервотрёпки и без того много. Но любой смысл имеет привычку обрастать надсмыслами, иногда дельными, иногда несуразными. И, извините, лютик у тебя нарисован на длинном ногте безымянного пальца или морские дали — увидят разницу и оценят практически только женщины. Ладно, нарисуй стамеску или логотип «Формулы-один» — тогда, возможно, и преломишь статистику. Но, собственно, я к чему. Все эти «надо стремиться разговаривать с “подростками” на одном языке» (терпеть не могу это слово, потому и беру его в кавычки даже внутри цитаты) — это внутрицеховые игрульки авторов между собой. Я уж молчу о том, что через -дцать лет вообще будет фиолетово, из двадцатых ли слово пришло или из нулевых, — фиолетово всем, кроме филологов и антропологов, профессиональных либо скрытых. Дело не в этом.
Есть такой мем со Стивом Бушеми, где его персонаж, внедряясь в компанию детей для получения информации, оделся как «тин» из лохматых годов, с бейсбольной битой, да ещё разговаривает с «объектами» так, как пишут в устаревших учебниках английского языка. Этот мем обычно приводят как иллюстрацию, когда считают, что кто-то нелепо и неуместно «косит» под молодёжь (или, шире, — под любую чуждую ему социальную группу). Но здесь кое о чём то ли забывают, то ли просто не думают. Герой Бушеми и так, и эдак человек в возрасте. Если бы он оделся согласно нынешней молодёжной моде и выучил весь словарь актуального сленга — всё равно ничего путного бы не вышло, вышло бы ещё хуже. Тут есть подмена понятий: причина не в антураже, а в человеке самом. Так же с писательством. Тебе всё равно столько лет, сколько лет, извините за ляпалиссиаду. И нужно исходить из этого.
Я знаю много хороших книг, про которых автору выговаривали, что он-де спроецировал что-то из собственной юности, не чувствует современную молодёжь, не держит руку на пульсе и вообще ай-яй-яй. А между тем у таких авторов дух книги в целом что надо: дышит, пульсирует, брызжет и какая там ещё есть физиологическая метафорика. А почему? Да потому, что они именно писали так, как дышали. И пусть их жаргон хоть миллион раз устарел, зато он в них вшит и даёт текстам кристальную честность. Пятнадцатилетний читатель не дурачок. Он превосходно понимает, что перед ним произведение взрослого человека. У него есть опыт общения со взрослыми людьми. Поэтому, если он увидит слово, которое у него и у сверстников не в ходу, он как минимум отнесётся к этому спокойно и с пониманием. Если книга в целом «его» — даже прочтёт с благодарностью, потому что почувствует искренность, тогда как с заигрываний и «подпрыгиваний» манипуляция считывается на раз-два. А если он любознателен или просто будущий антрополог — это вообще лучший исход из лучших.
Но я сейчас утрирую в ответ на утрированные установки в сообществе: на самом деле всё проще. Прекрасно можно органично вписывать и современные ходовые слова — потому что границы стираются, интернетик один на всех, и поколения друг у друга запросто перенимают лексику. Мы у них — «кринж», «я ору» и кому что ещё нравится, они у нас — «санта-барбара» в значении доставшей всех тягомотины (лично слышала от девчонки восемнадцати лет!), разные «крутяки» и так далее. Если слово нравится, оно становится частью тебя, ты как бы присваиваешь его. И всё получается органично. Можно расслабиться. Фух.

И в заключение. Дорогие коллеги, держите ноздри по ветру! Всё хорошо.

М. У. То есть ты за то, чтобы не создавать проблем из того, что считается в данный момент правильным: о каких героях и каким языком писать, какими темами интересоваться, какими формами пользоваться, как вписаться в требования, чтобы книги выходили, критики любили, а пенсионный фонд регулярно получал хорошие отчисления?

А. П. Да проблем вообще лучше ни из чего не делать. Если честно, меня веселят разговоры на тему «Почему писатель не может жить только на гонорары? — а как сделать, чтобы было можно?» Потому что в лучшем случае это выливается в трогательное «А давайте побольше денег напечатаем и всем раздадим!», а в худшем — в нытьё, ресентимент и обидки. На самом деле я сейчас полемизирую с Софьей Ремез, у которой недавно вышел детектив на эту же тему. Я очень люблю Соню и не стала бы этого говорить, если бы не знала, что она кокетничает. Мне знакомо мало людей, которые так умеют вкалывать, как она. Я рядом с ней если не Обломов, то Райский точно. И следователь персонажам всё правильно говорит, это позиция человека со стороны (безотносительно к концовке; тут замолкаю, чтобы не спойлить).
Если писателю приходится заниматься чем-то ещё — это большая удача, и прежде всего, как ни странно, — именно для писательства. Я много думала над этим и даже не могла понять, почему так, — хотя в верности этой мысли не сомневалась. Здесь даже не хочется говорить о том, что, имея «подушку», можно писать как и что хочешь, а не подстраиваться под издательских колоссов и становиться попсой. Это чисто прагматический аспект, он тоже ценен, но я говорю о другом. Почему для писателя важно делать что-то ещё?
Чтобы было о чём писать? — Ну так не все трудящиеся пишут производственные романы, не все мамы пишут про материнство, не все волонтёры — про волонтёрство, и так далее. Чтобы в принципе лучше знать жизнь? — Это уже теплее, но всё-таки упирается в предыдущий тезис. И здесь понимаешь, что ответ кроется не в умственно-познавательном аспекте, а глубже. Человек, занятый каким-либо делом и любящий его, сохраняет в себе любознательность. Умение удивляться, необязательно только в хорошем смысле, — всё равно всё в копилку. А если он мыслит в ключе «Как же достала эта работа, вот бы сидеть целыми днями и предаваться искусству, а весь мир мне должен будет за то, что я, такой красивый, сокращаю клавиатуре срок эксплуатации» — это признак писательской непригодности. Что́ такой человек может написать? Он любит себя в искусстве, хотя даже и это неточно. Он любит себя в некоем конструкте, который сам создал и принимает ошибочно за искусство.
Для других творческих профессий это не то чтобы менее критично — то же эмоциональное начало, та же необходимость замечать и проживать, — но у них по крайней мере больше, скажем так, объективных причин стремиться абсолютизировать своё творчество. У музыкантов — гастроли и аппаратура, у художников — инструментарий, у актёров — также гастроли и служба в театре. Фактически у писателя здесь даже преимущество: «не было бы счастья…». Но потенциально эта схема везде работает. Многие актёры советской школы применяют в игре жизненный опыт, обретённый до входа в искусство, поскольку многие поступали в театральный со второй, третьей, десятой попытки. Про художников, каюсь, я раньше думала, что «им вроде необязательно», — но потом, пообщавшись с ними и сама походив пару лет в художку для общего развития, поняла, что здесь всё те же законы искусства. А из музыкантов мне всегда импонировал Алексей Марковников из группы «Год змеи» — не знаю, работает ли он авиадиспетчером конкретно сейчас, но он в любом случае огромный стаж, «с запасом», уже наработал — и написал про это прекрасные, нежные песни. То есть тут даже и «производственная» сторона проявилась.
Но вернёмся к писателям. И посмотрим на этот вопрос ещё с одного конца — совсем уж абстрактного. Когда тебе что-то дано — это счастье. И сколько бы я ни бухтела о том, как меня вынесло с очередной рукописи, о том, что, ура, можно выдохнуть и пожить как нормальный человек, — сколько бы ни приходилось залечивать раны и неловко пихать кровищу, пролитую на клаву, в себя обратно (и не запихивается!), — я всегда помню о том, что это всё равно счастье. «Где счастье и боль — всего лишь погода на этом пути нелёгком и длинном», — поётся у группы «F. P. G». И не зря тут вроде бы противопоставляются, но на самом деле стоят на одной полке эти два понятия.
Что происходит, когда расстаются два человека? Можно с умным видом сказать, что жизнь сложная штука, что каждый случай особый и так далее и тому подобное. Но в сухом остатке всё сводится к одному: кому-то, или обоим, что-то стало важнее, чем их любовь. Это аксиома. Даже если разошлись «мирно» и без видимых причин — всё равно важнее, стало быть, мнимая свобода, или тишина вместо проговаривания обид, или банальный эгоизм, или всё вместе. Так же и тут. Если человек помимо того, что ему дано, хочет ещё чего-то — значит, писательство для него менее важно, или по крайней мере одинаково важно с чем-то ещё. В этом нет ничего плохого. Сейчас я получаю второе высшее образование, и ни о каких рукописях на время сессии даже не думаю. После сессии ещё два дня отхожу, не в силах поверить, что всё, теперь можно отдыхать, или «спокойно работать», или, вот, занырнуть в текст. А с другой стороны — именно поэтому я так долго тянула с решением пойти учиться, — до этого подспудно понимала, что выйдет плохо и там, и сям. Теперь — могу, поскольку стала более гибкой, более-менее научившись управлять чувством «О, слышьте, попёрло». Но я и не отрицаю, что учёба для меня важна, — как, кстати, и работа, которую очень люблю. Сейчас это корректура, но в целом я так всегда относилась к любой работе, поскольку см. выше. Ну и поскольку, уж простите, она приносит пользу, зримую здесь и сейчас, находящуюся на более базовом уровне, нежели вероятное окультуривание населения.
Я не хочу сказать, что нужно на все невзгоды реагировать в духе «ему рассолом брызжут в глаза, а для него это весенняя роса». Я просто пытаюсь пояснить, почему не вижу во всём этом проблему, а вижу возможность порадоваться. И выжать из положения лучшее.